19.09.2017 » Форум переводится в режим осенне-зимней спячки, подробности в объявлениях. Регистрация доступна по приглашениям и предварительной договоренности. Партнёрство и реклама прекращены.

16.08.2017 » До 22-го августа мы принимаем ваши голоса за следующего участника Интервью. Бюллетень можно заполнить в этой теме.

01.08.2017 » Запущена система квестов и творческая игра "Интервью с...", подробности в объявлении администрации.

27.05.2017 » Матчасть проекта дополнена новыми подробностями, какими именно — смотреть здесь.

14.03.2017 » Ещё несколько интересных и часто задаваемых вопросов добавлены в FAQ.

08.03.2017 » Поздравляем всех с наступившей весной и предлагаем принять участие в опросе о перспективе проведения миниквестов и необходимости новой системы смены времени.

13.01.2017 » В Неополисе сегодня День чёрной кошки. Мяу!

29.12.2016 » А сегодня Неополис отмечает своё двухлетие!)

26.11.2016 » В описание города добавлена информация об общей площади и характере городских застроек, детализировано описание климата.

12.11.2016 » Правила, особенности и условия активного мастеринга доступны к ознакомлению.

20.10.2016 » Сказано — сделано: дополнительная информация о репродуктивной системе мужчин-омег добавлена в FAQ.

13.10.2016 » Опубликована информация об оплате труда и экономической ситуации, а также обновлена тема для мафии: добавлена предыстория и события последнего полугодия.

28.09.2016 » Вашему вниманию новая статья в матчасти: Арденский лес, и дополнение в FAQ, раздел "О социуме": обращения в культуре Неополиса. А также напоминание о проводящихся на форуме творческих играх.
Вверх страницы

Вниз страницы

Неополис

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Неополис » Незавершенные эпизоды » [01 декабря 2016] Небо рваное, небо звездное


[01 декабря 2016] Небо рваное, небо звездное

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

1. НАЗВАНИЕ ЭПИЗОДА: Небо рваное, небо звездное
2. УЧАСТНИКИ ЭПИЗОДА: Федерико Лоретти, Киран Фергиссон
3. ВРЕМЯ, МЕСТО, ПОГОДНЫЕ УСЛОВИЯ:  Небольшая художественная галерея в Берлине. Начало зимы, снежно и адски холодно, но в престижной части города снега почти нет, чистят.
4. КРАТКОЕ ОПИСАНИЕ СОБЫТИЙ: Встреча двоих под декабрьским небом, в котором не видно звезд.
Федерико Лоретти, скульптор, приезжает в Берлин, чтобы принять участие в выставке; здесь он оставил счастливое и болезненное прошлое. Киран Фергиссон, часовой мастер, ненавидит выставки, его пальцы холодны и затянуты в перчатки, его сердце затянуто в чехол. Но берлинское небо знает чужие тайны. Оно знает, как мерзнет упрямый часовщик без тепла, которое потерял. Оно дает обоим еще один шанс.
5. РЕЙТИНГ:
нет
6. ОПИСАНИЕ ЛОКАЦИИ:

Галерея Притц

Художественная галерея Притц
ул. М. Рилле 3
http://www1.pictures.lonny.com/lo/Z87bcrKiF0Cl.jpg

Галерея Притц, или Галерея Теней, как еще еще называют, изначально была выставочным залом художника Адольфа Притца, подарок состоятельной жены-альфы. Вторым названием галерея обязана своей темной истории, от самоубийства А. Притца (считается, что бедняга не выдержал давления жены) до исчезнувших и странным образом возвращенных на место картин, обвала крыши, нацистской организации, арестованной в подвалах по ул. Рилле 3 в 70-х годах и прочих происшествий. Вторая причина, почему Галерея Теней - мрачноватый интерьер и скудное освещение залов, за исключением мест расположения экспонатов. Люди здравомыслящие называют “темную историю” хорошо продуманной рекламой, т.к. место, несмотря ни на что, пользуется популярностью.

Коттедж Фергиссона

Коттедж Фергиссона в Берлине Хёдельштрассе 47/4 https://s-media-cache-ak0.pinimg.com/564x/8f/46/3e/8f463e577bf57cf2fcd84037bf8956ea.jpg

еще

https://s-media-cache-ak0.pinimg.com/564x/3b/43/3a/3b433adf05a6a72796370f5fbc957b7e.jpg https://s-media-cache-ak0.pinimg.com/564x/d4/36/81/d436812620e8eca127ce03a9ea65891c.jpg https://s-media-cache-ak0.pinimg.com/564x/29/df/9c/29df9cdddabe1cedb44d07697794ee18.jpg https://s-media-cache-ak0.pinimg.com/564x/5a/c8/69/5ac8691313c65675a8c4a395d6fafb79.jpg

Небольшой приватный коттедж в районе Арденского леса. Стилизирован под старину, большинство дерева в интерьере - проекция: купить и обставить дом возле леса даже для миллионера вышло затратно. Два этажа, мастерская в левом крыле. Самое дорогое здесь - наполнение мастерской, где драгоценные камни, металлы нередкие гости, а готовые изделия и того превышают их стоимость; и охранная сигнализация по последнему слову техники.

 

Отредактировано Keeran Ferghisson (1 февраля, 2017г. 06:25:41)

+1

2

Безыдейности. В его случае это – тягостное отсутствие любой свежей мысли, серо-туманный капкан эмоций. Эпоха Застоя. Так это называется – целая эпоха в жизни Федерико Лоретти. Даже сюда, в Берлин, он привёз исключительно старые работы. Мысленно возвращался сюда много-много раз. Не совсем в Берлин, но в неповторимую творческую атмосферу. Когда, как нарколептик, наяву грезишь новыми формами и мандражируешь почти-произведениями-искусства – так тебе кажется, потому что ты счастлив. Теперь – безыдейности.

Имя Федерико Лоретти здесь не гремит. Какое там – только позвякивает, как в мелочь в горсти, но, благодаря Фергиссону, однажды накрепко впаянному в биографию молодого скульптора, в последнее время он добился кое-каких успехов. Достаточных для того, чтобы в этот вечер пить шампанское в Галерее Теней. Имя Федерико Лоретти не гремит. Но всё равно тяжело ухает в груди сердце. Волнение клубится под рёбрами, как ядовитый дым.

Мысленно возвращался туда много раз. Мысленно возвращался… С покаянием, с щитом, на щите… Глоток бронзового шампанского – и в голове легко, свободно. Чувствуй себя как дома. Последний раз испытывал эти чувства… когда? Три года назад? С тех пор было немного слишком пусто, с тех пор жизнь жала в плечах, как этот дурацкий костюм.

Её могила. Цветы на холодном камне и белые хлопья снега. Заиндевевший посмертный портрет. Она была хорошей женщиной. Нет! Она была… Белые цветы на этой могиле – замёрзшее «прости» в безвременье.

Федерико ставит пустой бокал на поднос и замирает в тени, наблюдая за посетителями Большой благотворительной выставки. Зачем ему это нужно? Не для того, чтобы показать себя, не для того, чтобы есть устриц в пользу больных и сирот. Так зачем?..
Раньше ему никогда не приходилось охотиться на людей.
Федерико понадобилось три года, чтобы понять: всё не так. Не так рвутся связи – ведь не было даже постепенного натяжения, просто пёстрый праздник светлого счастья неожиданно закончился.
Федерико берёт ещё один бокал. Чёрт, будет хреново, если он надерётся прямо здесь. Впрочем, глупо упускать возможности. Поэтому он так смотрит в толпу. Поэтому его имя в начале списка участников Большой благотворительной выставки в Берлине. В этом городе хорошее небо – высокое, зимнее, небезучастное. Что бы ни происходило, там, за облаками, светит солнце.

Белый морозный луч падает на лицо Регины на портрете. Давит-давит внешне-внутренняя тишина, потому что не придумано ещё правильных слов.

А вокруг льются голоса – воздух из-за них сделался похож на сгущенное молоко. Рыжий воздух, рыжий свет множества ламп, рыжие гирлянды на окнах, ржавые блики на дне бокала. Рико меряет время глотками. Он очень надеется, что человек, которого он так ждёт, всё-таки придёт.
И он приходит. Он пришёл бы всё равно, даже если бы Рико его не заметил, потому что нельзя не прийти туда, где тебя столь отчаянно ждут. Светлые волосы, хороший костюм и цепочка старомодных часов – это Киран Фергиссон, Федерико узнаёт его сразу. Стоит совсем рядом и чувствует неестественно острый запах одеколона, видит белые перчатки, Рико уверен – это тот самый человек, но уже немножко не тот. Он стоит совсем рядом и ждёт, когда его вновь представят.

Отредактировано Federico Loretti (2 декабря, 2016г. 22:46:22)

+2

3

- Замечательное платье, фрау Хёгель. Я ослеплен.
Фрау, переливающаяся всеми красками, доступными голограмме, умеет читать сквозь строчки так же проницательно, как подбирать платья. Ее улыбка расцветает ярче наряда.
- Вы всем дамам делаете комплименты, герр Фергиссон?
- Если они заслужены.
- Куда вы сбегаете?!
- Простите, мне нужно в уборную. Ослеплен так, что в глазах помутилось.

Немного холодной воды в лицо и белая кафельная тишина успокаивают.
Он взвинчен, это нехорошо. Будь дама чуть менее дурой, пришлось бы унижаться, просить прощения, а так сошло за шутку. Здесь, на выставке чьих-то плодов насилия над музой, в первую очередь он - лицо фирмы. Здесь собрались важные для бизнеса люди, богема и ценители, которые не отличат Мунка от Верлена, одни из тех, кто держит на себе репутацию часов «Фергиссон», как это ни прискорбно. Они покупают их, чтобы прихвастнуть изысканным вкусом, они — мостик к ценным контактам, до которых иначе не дотянуться. Они пестры и крикливы, или торжественно-унылы, как памятник, и всегда действовали ему на нервы, и всегда он умел говорить с ними ровно так, чтобы не переступить грань скрытого пренебрежения.
Скажете, педант? Он любит искусство! Он творит его своими руками! Чего не любит, так это халтуры, вроде курицы в павлиньих перьях.
Особенно, когда за ее спиной стоит...
Спокойно!
Пригоршня воды в лицо. Капли, стекающие с подбородка, выглядят жалко. Влажные пряди завились, в глазах… больная лихорадка? Растерянность? Это не его глаза! Он вытирает лицо, руки, потратив на это занятие в два раза больше времени, чем стоило, палец за пальцем натягивает перчатки, долго возится с безымянным, где ткань не пускает кольцо.

Глупая курица на самом деле ни при чем, не тот формат, чтобы лишить самообладания.
Тот формат скромно стоит, попивает шампанское между глиняными инсталляциями, каждая вмятина на теле инсталляций и их автора Фергиссону знакома. Он ждал увидеть Федерико здесь — спасибо, читал программку вечера, случайности не его конек. А вот такой своей реакции не ждал. Взвинтиться до той степени, чтобы потерять контроль над словами, чтобы каждая мелочь в окружении цепляла! Он всегда великолепно владел собой. Умело лавировал среди подобной публики. Он пришел сюда по приглашению нынешнего владельца галереи. Мог запросто отказаться, но имя Федерико Лоретти в первых строчках было напечатано алым и больно обожгло. Он пришел доказать себе, что боль фантомная. Заглянуть в глаза, пожать руку, горячую, твердую, такую, как он помнил, и не почувствовать ничего. Вот для чего он пришел.

Фергиссон не сказал бы, что вычеркнул этого человека из своей жизни, зачем обманывать себя, если четыре года они были друзьями, коллегами, фактически партнерами. Это были счастливые… «плодотворные» четыре года, сухо поправляет он себя. Но всему свое место и свое время. Ссора поставила точку, часы с тех пор отсчитали 88.732800 ударов, нет, он не вел счет, он знает математику, часовщик знает о времени все. Достаточно, чтобы оставить прошлое прошлому. Кто виноват, уже не имеет значения. Обида? Они не дети. Вполне взрослые люди, чтобы, встретившись среди застывших произведений искусства, понимать: статика хороша на холсте, а жизнь движется вперед.

Примерно такую речь мысленно прочел он себе, собираясь на выставку.
Что он творит теперь? Прячется в туалете?
Может, все дело в том, что неделю назад впервые навестил ее могилу. Могилу покойной жены. Его девочки. Их девочки. Когда-то он сам, собственноручно пустил Федерико так близко, что они трое почти растворились друг в друге…
Потом ее не стало. С Федерико рассорились к чертям. Надо было как-то склеивать себя, что-то делать. Именно тогда он встроил в себя календарь, так ювелирно, как умеет только он, и все сразу встало на свои места. Защелкали даты, старые сменялись новыми. Жена умерла в 2013 году. Щелк. Он отгоревал свое. Щелк. Вернулся к работе, строгал, паял, раскладывал по полочкам. Люди, нарушающие этот порядок, вызывали глухую неприязнь, зато механизм работал исправно.
Приходить к каменной плите, чтобы совершать ритуалы, он не видел никакого смысла. Регина умерла. Дата, когда это случилось, отщелкала давно.
И вот что-то его понесло на кладбище, импульс, сентиментальность, может, он стареет? Cтоял у камня и ожидаемо не чувствовал ничего, кроме мерзейшего ноябрьского холода. Обошел кругом и увидел ветку сакуры, так похожую на натуральную. Из холода бросило в жар.
Любовь к японскому всему — вирус, который Регина подхватила когда-то от обожаемого босса. В то время Киран немного ревновал к этому японцу, даром, что тот был омегой, вызывавшим уважение к своей выдержке и образованности; да и ему самому нравилась простота, изящество восточных деталей, которые его женщина пристраивала практически всюду: тарелки, стилизованные шали, вишневые ветки в вазах, цветущие бесконечно долго на искусственном питании. Они ездили смотреть на цветущую сакуру с Федерико, Регина светилась от счастья, говорила, это лучший подарок в ее жизни. Ленту с ее шляпы унесло в пруд, Федерико пришлось за ней нырять… Федерико.

Ветка на могиле была обвязана потрепанной лентой.
Киран не помнил, как тогда вернулся домой, это красное на белом не укладывалась в четкую вереницу дней, его не должно было быть. Тот, кто ушел, не должен был возвращаться.

Сейчас этот кто-то находился в соседнем зале.
Когда Фергиссон, наконец, подошел к скульптору, растерянность сменилась хорошо сдерживаемой злостью, замаскированной под холодную вежливость. Он смотрел прямо, подбородок держал ровно, он был собой. Протянул, как следовало, руку. Хотелось укусить, злость колола, бурлила, искала выход. Этот засранец слишком хорошо смотрелся в костюме.
- Синьор Лоретти. Решил стряхнуть пыль со старых работ? - Показал он зубы.

Отредактировано Keeran Ferghisson (1 февраля, 2017г. 21:29:37)

+3

4

В первое мгновение – щенячья радость напополам с нерешительностью: Каро подходит сам. В первое мгновение кажется, что все недомолвки позади, что будет сейчас, как раньше: улыбка во все тридцать два, похлопывание по плечу, свобода в обращении, полупьяная простота и слова, считываемые на коже. Первое мгновение лопается по швам, как красивая обёртка, а за ней – холодный булыжник реальности: не забыто, не будет свободы. Улыбка слетает с губ итальянца.
Они не дети. А жаль. Не-детям нельзя говорить всё, что приходит в голову, не-дети следуют правилам хорошего тона и тайком втыкают друг в друга булавки, как в чёрной магии вуду. Чёрные-чёрные ядовитые шпильки.

– Решил стряхнуть пыль со старых работ?
– Фергиссон показал зубы.

На пощёчину раньше отвечали пощёчиной. Федерико реагирует слишком резко, сколько ни готовься, к новому Фергиссону готовым не будешь никогда – контрастный душ из ощущений грозит вытряхнуть душу, Рико всё ещё чувствует себя виноватым в той, далёкой истории, имеющей трагичный конец. Три минус один. Ты да я. Не сдержаться бы, ляпнуть какую-нибудь глупость – такое позволительно либо детям, либо счастливцам. Федерико не принадлежит ни к первым, ни ко вторым и отвечает сухим рукопожатием. Они же в светском обществе, в конце концов! Отвечает и ввинчивается взглядом в скрипучий лёд этих глаз – не пробьёшь, не надломишь.

Каро?

Суровая морщинка между бровей, поджатые губы. Весь – господин Фергиссон.

Но где же Каро?

– А вы, похоже, больше не приверженец старого. Традиции, семья, что там ещё положено?
Рико осёкся. Кажется, побледнел. Ляпнул, в самом деле, ляпнул – разозлился ни с того, завернул слишком круто, не справился с управлением.
– Чёрт, прости, – глухо, надломлено.
Крепко  хватает за руку пониже локтя, смотрит сверху вниз, глазам выжигает пламенные вопросы: это ты? Не идентифицировать по запаху, по словам, по жестам, но…
это ты!
Я знал, что ты будешь вести себя, как засранец, но не знал, что будешь ускользать. Не знал, что буду цепляться и скатываться, то сдавать назад, то выжимать до предела с первого взгляда. Дурак.
«Дурак», – припечатывают холодные глаза напротив.
Федерико не выдерживает ответного взгляда – отпускает и хватается за новый бокал. Шампанское неожиданно горчит. Лоретти нервничает, скребёт пальцами выбритую щеку. Он больше не так хорош в этом костюме. Тянет время.
– Минутку. Послушай, Ка… Киран, подожди, – бормочет и шустро роется в карманах. Слетел нервный лоск. Сбилась набок розовая бутоньерка в петлице. Синьор Лоретти, совсем как мальчишка, теряет самообладание и мнётся. Просит:
– Подожди.

Нездоровая память подсовывает самые смелые картинки: их было трое, они были достаточно свободны, чтобы делить мир на равные части. Целый мир. Это сейчас за него приходится драться, каждый раз, как впервые, всерьёз и с последствиями: слишком много желающих в очереди на счастье.
Нездоровое воображение рисует самые злые картинки. И не объяснишь, что плоды этого вдохновения принято прятать за грубой холстиной, потому что за правдой нынче охотников нет. В первый год Федерико этого не понимал: выставлял свои изуродованные скульптуры, ломаные формы и шипы, чтобы оказаться на самом дне потребительского интереса. Кровь и царапины – какое же это искусство? Это – самая настоящая жизнь. Стёсанные костяшки, сколотые зубы, рваные души. В мире и без тебя этого слишком много.
Непростые три года. Поиск истины, сначала снаружи, а затем и внутри себя. Борьба – за место под солнцем, за право быть прощённым, но не отомщённым.  Теперь он дорос для того, чтобы требовать свою долю солнечных дней. И – неужели – упустил первую в своей новой жизни возможность?
Наконец, вкладывает в ладонь, затянутую в перчатку, маленький круглый прибор.
– Я подумал, ты заинтересуешься. Это ноктурлабиум. Редкая вещица.
Следом лезет ещё какая-то чушь – Федерико прикусывает язык, неожиданно улыбается дураком и прячет улыбку в бокале. В голове шумит, пузырится шампанская придурь.
– Кажется, тебя ждёт та разноцветная фрау. А меня – гости. Рад был встретиться с тобой, Киран.

Отредактировано Federico Loretti (4 декабря, 2016г. 18:11:23)

+2

5

– А вы, похоже, больше не приверженец старого. Традиции, семья, что там ещё положено?
Семья, говоришь. Ну-ну.
Киран бледнеет, потому что под ребрами скрипит и крошится, бьет по рычагу, который давным-давно заржавел. Без масла запускает шестерни, забывшие, как вертеться, ощущения не из приятных.
- Помнится, ты у нас специалист по делам семейным. - Сцепляет он зубы.
Вот оно как, выходит: не забыто, не похоронено, не истлело. Они снова стоят над могилой, присыпанной свежей землей. Там теперь твоя “семья”, мой милый. Хочется впечатать носом в эту землю, извалять в ней длинные кудри, вбить наглую альфью уверенность в глотку.
И снова, как тогда, Фергиссон не делает ничего. Смотрит в пустоту сквозь Федерико и брезгливо отворачивается.

- Погоди!
Итальянец останавливает (Киран вздрагивает от хватки), что-то вкладывает в руку (он сует в карман, не глядя), что-то говорит. Суетится, а тон виноватый. Извинения не греют. Попытка выгладить смятый разговор до светского лоска, вот и все. Чтобы люди не поворачивали шеи, не хлопали глазами, любопытствуя, чего там не поделили между собой джентльмены.
- Рад был встретиться с тобой, Киран.
- Взаимно. - Очередная вежливость непонятно для кого.
Он выдерживает последний взгляд до дна и размашисто идет - нет, он не сбегает! - к выходу, хватит на сегодня бесед.

Улица встречает бодрящим морозцем. Убранная от снега, но все равно кажущаяся белой и совсем нагой в тонком воздухе зимы. Он вдыхает холод с наслаждением: между лопатками все еще жжет провожавший его до последнего взгляд. Как зализать этот ожог, если три года не вылечили? Не вылечили.
“Послушай, Киран, подожди...”
- Такси! - Вскидывает руку. Запоздало понимая, что в галерее оставил часть гардероба.
- Вас подождать? - Водитель чувствует замешательство.
- Ждать нет необходимости. Поехали.

Дома - ужин из ресторана, тишина, спокойствие, работа. Киран не размышляет о том, что произошло на выставке и больше не злится. У него в руках кусочки металла размером с кукольную ладонь и резец, и если он будет сильно много думать, располосует не металл, а собственные пальцы. Губы сжаты, волосы стянуты в гульку на макушке, взгляд безмятежный, когда он в своей стихии. Ему заказали часы для юной леди, он говорил с заказчиком и леди поочередно, заглянул в душу каждому и теперь спаивает, сшивает то, что там увидел, обрисованное смутными “хочу вот так… и чтобы красиво… и чтобы удобно...”. Люди чаще не умеют пользоваться словами, зато их лица говорят больше.
О чем говорили полупьяные глаза и сбитые от волнения кудри? Что в них было, кажется, разочарование? Кажется… не важно.
Инструмент греет руку, а по дому гуляют сквозняки из распахнутых окон, поэтому кончики ушей у него покраснели и постоянно свербит в горле, но так хорошо. Холод - нормальная рабочая температура, держит в тонусе и инструмент, и мастера. Точно. Одинаково эффективно убивает микробы и инородные мысли.
А для горла есть леденцы, с ментолом.

Приходят макеты для весенней коллекции, ее надо делать уже сейчас, в начале зимы, и безмятежность работы над частными заказами сходит на нет.
Макеты - дерьмо полнейшее. Киран взбешен, главный дизанер выходит из его кабинета лихорадочно красный и с увольнительной, секретарь на ресепшене глотает успокоительные, директора при приближении шефа профессионально сливаются со стенами. Киран прекрасно знает, как персонал ненавидит его, от уборщика до зампредов, он не ждет любви, да пусть засунут свое отношение сами знают куда, он ждет сделанных с душой макетов, дьявол их всех побери!
Это уже четвертый дизайнер за год, которого он увольняет, и увольняет по делу.
Где найти такого, чтобы не с дипломом, а с головой, с полной комплектацией?
- Хорошо. Покажи мне пример чертежа, который тебе нравится. - Вытирает пот исполнительный главдир, начинавший менеджером еще при его деде.
- “Пик Занна”, весь платиновый ряд коллекции. - Без заминки выдает Фергиссон.
- Это 2012 год. - Директор смотрит с сочувствием.
- Я в курсе.
- Слышал, Лоретти сейчас в городе. И прежде! Чем ты лишишь меня премии до конца жизни, просто вспомни, как делались эти часы.
Мужчина снимает с руки платиновый треугольник на ремешке,  повторяющий форму знаменитого Арденского пика, кладет на стол и уходит.
Неполированный металл, темно-синие геометричные прожилки эмали, сапфировая и бриллиантовая крошка неброско имитирует снег. Маленький встроенный компас, календарь, альтиметр, барометр, целая метеостанция. Классика для любителей активного отдыха, для той небольшой, но жирной прослойки, которая может себе позволить и в джунглях выглядеть стильно. Даже за рекламный ролик к этой вещичке они отхватили гран-при.

...Он весь пропах солнцем и пылью вагона. Соломенная шляпа, оберег-плетенка на голой лодыжке - подарок от монахов в каких-то гребенях (и это сообщено с особой гордостью). Сущий детсад. За месяц оброс чужими запахами и бородой, кудри тоже отрасли, выцвели в рыжину, на губе треснувшая корка болячки.
- Где мой дизайнер, чудовище, и что ты с ним сделал?
- Аборигены надоумили, как сварить из него отличный суп.
- Красавчик. А чемодан где?
- Сперли еще в Дели...
- Как сперли? Чего не звонил? Что же ты, месяц без вещей?
- Да хрен с ним. Ты сюда погляди...
Он размахивает мятым тетрадным листком, а там - линии, строчки сплетаются в ритме вдохновения. Он придумал часы (“Твои богатеи штабелями за ними выстроятся, вот увидишь”), конечно же, особенные, конечно, он не позволит затащить себя под душ, пока не расскажет о них все, хватая за руки и пританцовывая от нетерпения. Их вдохновили сияющие горные вершины и какой-то хрен, который ехал в битком набитой рабочим людом электричке при костюме и галстуке от Котье, наглухо застегнутый на все пуговицы (“Он напомнил мне тебя, я возбудился и подумал о часах!”, мурлычет чудовище и получает подзатыльник).
Знали бы покупатели, что их платина чертилась на коленке на полу вагона…

Домой Киран приходит в третьем часу ночи, когда можно просто упасть и вырубиться, не видеть ни снов, ни воспоминаний, но кто-то не любит его там, наверху, и ему не спится.

Он сидит на веранде, накинув пальто на пижаму, шмыгает носом и жалеет, что не курит. Курить на веранде было бы все не так глупо и тоскливо, как любоваться звездами в тридцать с гаком лет. Звездами, которых не видно. Свет уже нигде не горит, кроме его собственных окон, улица пустая и хрустящая от мороза, все нормальные люди давно по домам в кроватках.
Он хлопает по карманам, можно подумать, там могут обнаружиться сигареты, и что-то в самом деле находит. Подарок бывшего дизайнера, нынешней ломоты в висках. Переложил машинально в пальто и не взглянул, с тех пор, как сбежал… ушел с выставки. 
“Это ноктурлабиум. Редкая вещица.”
Подарок неслабый. Антиквариант. Медь с инкрустацией, век 13й навскидку. Тяжелый кругляшок оттягивает ладонь. Киран всегда болел историей механизмов, на время он выпадает из реальности, вертит, крутит, колупает крышку, подсвечивает телефоном. Крышка поддается, только когда он поддевает ее ключом, “выровнять и винтики почистить” - в усталых мозгах проснулся мастер, впрочем, а когда он засыпал. Внутри - диски, смутно напоминающие циферблат часов, хоровод цифр и букв. Это часы и не совсем часы. Киран знает, для чего ими пользовались, знает секрет, который старше Колонизации, он много в свое время об этом читал. Да хоть лекцию может зачитать по истории часового дела и навигации, прямо здесь, елки, под беззвездным небом, только понятия не имеет, что делать с бумажкой, вывалившейся из-под крышки.
На ней знакомыми загогулинами номер мобилки, никакого отношения не имеющий к древности. Привет от дарителя.
Ни здрасьте вам, ни до свидания, только телефон, и как-то сразу понятно, что этот мост - последний. Он либо набирает номер, либо никаких больше слов не будет. Прошлое останется прошлому, выпьет таблетку от головной боли, и на сырую землю будоражащих воспоминаний наконец-то ляжет камень с крестом и датой. Все как положено. Все, как он хотел. Слава богу. Тяжесть с плеч.

Он чувствует себя куском трусливого дерьма.
Устало жмет цифырки на экране. Гудок. Три часа утра. И холодина адская. И снова - гудки.

Отредактировано Keeran Ferghisson (20 декабря, 2016г. 01:01:45)

+2

6

Ноктурлабиум – всего лишь вопрос, который мог остаться без ответа.

Наверное, это глупо – вспоминать о людях, касаясь вещей, и, касаясь людей, наполнять вещественное значением. Но они именно этим и занимались: они делали часы. Память, внимание, интерес, уважение и любовь – всё это было их материалом, люди заказывали воплощения своих чувств. Смешные были люди, да. Люди вообще смешные.
Он ничего не планировал заранее. Случай всё сделал за него. Ноктурлабиум едва не ушёл с молотка прежде, чем Рико понял, что хочет сделать первый шаг. Подарок – отличный дипломатический ход. А через неделю его пригласили в Берлин. Он ничего не планировал, но нельзя сказать, чтобы он не думал о том, как это случится.

- Это ноктурлабиум.
- Сам вижу, придурок.
- Это ноктурлабиум.
- Чёрт возьми, и что?
- Это ноктурлабиум. Редкая вещица...

Ноктурлабиум больше не холодил пальцы. Фергиссон сбежал.

Маленький клочок бумаги, зажатый между крышкой и стеклом прибора. Чувствовал себя мальчишкой, пока записывал свой номер. Наверное, это глупо – строить мосты из бумаги. Непривычный для Рико материал: набор цифр вместо нагромождения слов, как тайный шифр, двоичный код – да или нет? Почти смешно, потому что Федерико уверен, что у того Кирана, которого он встретил сегодня, на всё только один ответ.
Каро, оказывается, тоже топчется у свежей могилы, не зная, как быть с тем, что у него отнято. Чем заполнять пустоту? Куда девать ту часть себя, которая предназначалась другому?
Так куда ты её дел, Каро? Фергиссон выглядел так, будто его припорошило снегом.
Кто-то заметил, что молодой и талантливый скульптор налегает на алкоголь, и Лоретти предложили проветриться - он вышел в зиму, и ему было почти смешно, когда он стрельнул сигаретку у прохожего. Почти как поцелуй вслепую: дрянной дешёвый табак вышибает мозги - действительно смешно. Федерико ещё больше лохматит волосы и расстёгивает пиджак. Вдыхает полной грудью до морозного хрипа. Он ненавидит такие выставки. Он ненавидит, когда всё идёт не так.

Оставшийся вечер вмещает в себя три бокала шампанского и две чужие сигареты. Красивые люди в красивых нарядах смотрят на него странно. Он больше не думает о том, чтобы выглядеть безупречно, в конце концов, он человек искусства! И ничего, что от него немножко несёт. Федерико торчит в галерее до самого закрытия просто потому, что не хочет возвращаться в отель. Мысль его ещё несколько раз возвращается к маленькому клочку бумаги между крышкой и стеклом, но ожидание делается почти невыносимым, если про него помнить – Рико щелчком выбрасывает бычок и отпускает мысль вместе с клочкастым дымом.

Небо над Берлином. Оно чернеет быстро, оно зажигает огни. Лоретти решает вернуться пешком. Он давно не был здесь: строгость берлинской архитектуры и – главное – небо над Берлином. Оно расцвечено запахами, оно вдохновляет и заставляет художника проснуться. Оно зажигает огни.

А затем оно гасит их все.

Три часа ночи. Час, когда время словно законсервировано: течёт, как патока, и очень быстро стынет. Если не спишь, обязательно почувствуешь, как утро надламывает ночную тьму, как там, за горизонтом, победил кто-то другой, как вылупляется солнце. Но Федерико спит. Ему не снятся сны, потому что в номерах Берлинских отелей их вытравляют хлоркой.

Звонит телефон. Настойчиво и чуть-чуть трусливо. Рико просыпается не сразу, тупо смотрит в экран, сонно пялится на цифры. Думает: да или нет? В такую-то рань! Берёт трубку, голос сонный и злой:
– Да?
– Эта твоя игрушка за пол лимона – реплика земного прибора, которым мерили время по звёздам. Знаешь, что самое обидное? Я уже все яйца себе отморозил, ни одной завалящей звездочки на небе.
Это Фергиссон. Непродолжительное молчание, Каро слышит ошарашенное сопение  в трубке. Федерико трёт глаза и поворачивается на спину, глядя в тёмный потолок, на котором мягко светятся голографические созвездия.
– Либо я не умею дарить подарки, либо ты не туда смотришь. Надо разобраться. Все-таки пол лимона того стоят. У меня идея, детектив. Мы проведём следствие на месте. Уже выезжаю.
И Лоретти сразу положил трубку, потому что быть импульсивным придурком – это искусство, а он кое-что смыслит в искусстве. И в небе.
Момент крепко зажат в кулаке, накрепко прилипла сонная улыбка: встать сейчас и вызвать такси – это как напроситься на чай, будучи уверенным, что в одной из чашек обязательно окажется мышьяк. Лошадиная доза. Только вот кому достанется главный приз?

Рико встаёт и одевается, вызывает такси, чтобы уже через двадцать минут мчаться в бесснежную зимнюю тьму к коттеджу Фергиссона близ Арденского леса. Приятно снова увидеть этот дом, освещённый мягким светом фонарей, приятно вот так беззаботно махнуть рукой замёрзшей фигуре на веранде, приятно подняться по ступенькам и встать подле. Неприятно – не знать, что теперь делать, глядеть виновато, хоть и сверху вниз, хоть это не он будит людей посреди ночи, хоть это не он... Это он: Каро в ночной тишине кажется всё тем же.
– Я рад видеть тебя снова, Киран.
Из-под лёгкой дымки чернильных облаков просвечивают острые звёзды. Небо над Берлином стыдливо обнажает плечи. Почти четыре часа утра.

+2

7

Хочется как-нибудь язвительно прокомментировать это “рад” - в четыре утра рад видеть, серьезно? “Серьезно”, сияют глаза Лоретти, и слов на это нет.
Киран дергает уголком губ, больше похоже на судорогу. Мышцы не слушаются, окоченели от холода, в этом все дело. А не потому, что разучились складываться в подвид улыбки, вызванный кем-то, прибежавшим в предрассветную рань искать для него звезды.
Больше таких оболтусов, таких ненормальных, глупых мальчишек в теле здорового альфы ему не встречалось!
Киран впивается взглядом в джордано бруно на своем пороге с пристрастием инквизиции. Грехи перед человечеством налицо: алые щеки, грудь вздымается под распахнутой курткой - спешил, рубашка художественно измята (утюгом по-прежнему гладим только чертежи!), пуговицы не в те петли, руки обветрены - инструмент работы, не бережет! Кеды зимой, надо полагать, результат богатства, на которое куплен королевский подарок. Кудри во все стороны, в глазах готовность покаяться за двоих. Пришел, не боится быть глупым, не боится быть слабым и просить прощения, как умеет. Настоящий альфа.

Киран отводит взгляд первым. Сколько можно мерзнуть, как дуракам.
- Пошли в дом, астроном.

В его доме не то, чтобы тепло. Отопление всегда на минимум: лишь бы не окочуриться зимой и не разводить духоту. Тепло делает разнеженным и вялым, тепло Киран не любит. И все же после улицы здесь хорошо. Он скидывает ботинки, натянутые на босу ногу, у дверей, машет куда-то в неопределенном направлении - присаживайся, если совести нет, шлепает ставить чайник. В этом доме давно никого не было, не считая клиентов, ремонтников и прислуги, но он еще помнит, как обращаться с гостями.
Кухня объединена с холлом, обстановка стандартная для коттеджа: камин, диван, немного мебели, много галлографического дерева. Деревянные балки, деревянные полы. Интерьер выбирала жена. С тех пор не менялись даже украшения на каминной полке, хотя уборщица регулярно смахивает с них пыль, а самим очагом Киран забыл даже, когда пользовался в последний раз.
Он ставит на столик поднос с горячим чаем, жмет кнопку - из бара выезжают стаканы и бутылка виски. Видит в настенном зеркале призрак: белые волосы, белая водолазка с горлом, белое лицо, золотое кольцо на белом безымянном пальце. Киран потирает руки, дергает кольцо, без перчаток чувствуя себя раздетым, но надевать их дома, конечно, не дело...

А Федерико тем временем прикипел к каминной полке, где стоит еще один его подарок н-ной давности лет: часы с танцующими фигурками, привезенные им же из очередной тьмутаракани. Что скажешь, у синьора Лоретти талант находить шедевры среди мусора!
Он притащил их на день рождения после того, как Киран обмолвился, мол, скучает он по проданному при переезде дому в Лондоне, принадлежавшему еще деду. Крышу того дома венчали очень похожие куранты с сюрпризом. Крупнее этих, конечно.

Киран, поморщившись, отпивает виски. Да, он оставил часы здесь, на виду. Это ничего не значит, он не брошенная женщина, в конце-то концов, чтобы избавляться от напоминаний о прошлых знакомствах. Хотел много раз. Но не выбросил. Между прочим, они органично вписываются в интерьер.
- И надолго ты в Берлин? - Уходит он от темы.

Отредактировано Keeran Ferghisson (13 января, 2017г. 02:18:27)

+1

8

Надолго ли? Джордано Бруно лениво отмахивается от вопроса инквизиции:
– Как обычно, – но приходится поправлять себя, потому что последнее «обычно» было целую галактику назад. – Как получится.
Это может значить всё что угодно, скорее всего – что в этой кудрявой голове уже скрывается коварно-светлая мысль. Как обычно – значит на час, на день, на вечность.

Куртку Лоретти бросает прямо тут, в кресло, перед тем, как прилипнуть к камину: часы-игрушка, давний подарок, приковывают взгляд. Есть, о чём подумать, когда видишь свои следы по ту сторону зеркала времени. Есть, о чём подумать – Рико думает, колючий холод возбудил его разум. Стёкл, как трезвышко – так это кличут в простонародье. Стёкл до прозрачности от своих же порывов и безумной гонки за спасительным «извини». Именно поэтому Рико предпочитает оставаться собой – чтобы никогда не быть чрезмерно трезвым.
Дом – холодная громадина – изменился.  Здесь пахнет стерильностью и тишиной. Теперь часы сюда не подходят, они слишком наполнены, перегружены смыслом. А как же иначе? Федерико поворачивается к Кирану, глядит с лукавинкой, на губах играет многозначительная улыбка: думай, что хочешь, а я буду думать о своём. Сперва тянется  стакану (не гляди так, мне б только согреться, у тебя тут холод собачий, зуб на зуб, вон, и пальцы трясутся… да от того ли?), а потом – к механической зажигалке для камина.

Они молчат, пока в камине не начинает хрустеть огонь. Холл тут же наполняется уютным светом, пряно пахнет сухим синтетическим деревом и очень ранним утром. Федерико пытается действовать на нервы. Вроде бы. Словно пальцем ковыряет ледяную скорлупу между ними, силясь обнаружить скол – скорлупа в самом деле покрыта сетью трещин, но Рико нужна главная: та, с которой всё когда-то началось и на которой всё закончилось. И будет длиться вновь – Рико постарается. Вслед за танцующими тенями на лице итальянца появляется маска задумчивости.
Астроном, скажешь тоже.
Неосторожная усмешка, голодное пламя лижет воздух. Молчание стремится к абсолюту. На столе появляется чай, а у Каро в сахарнице уже заканчивается гостеприимство.
– Ты мне поможешь? – Лоретти избегает глядеть прямо, скользит взглядом по белому профилю. Остро, холодно. Пальцы к огню – но Киран избегает оранжевого света. Держится, как положено, но что-то (Рико чувствует это лопатками), что-то в механизме дало сбой. Как часы на каминной полке. Как ноктурлабиум. Как драные кеды на пороге.

Чай остывал. Время катилось к чертям.

– Ну, давай же, Киран, – он осторожно подталкивает Фергиссона к краю. Ты же понимаешь, о чём я говорю. Но на белом лице – ни следа понимания, только разноцветные отблески и морозный розовый на щеках. Возможно, стоило всё обдумать. Возможно, стоило постучаться в дверь, прежде чем лезть в окно. Но ведь это же Лоретти – он не думает, когда бросает вещи в дорожную сумку, что и как попало, чтобы в пути потерять-подарить-оставить. Вот и здесь – в этом изменившемся доме – полным полно его присутствия, и оно взывает к нему гораздо яростнее, чем скверная ностальгия.
– Извини меня, – наконец, смотрит в лицо. Серьёзный, как мальчишка на экзамене, даже  смешливый рот – жесткая полоса. Проволочное оружие, с таким не идут в бой – с таким умирают. Ты же видишь, что это для меня значит.
Что же?
– Хочешь ты или нет, мне не удаётся покинуть этот дом, – Рико кивает в сторону треклятых часов. Они громко тикают, вспомнив о своей важности. – Мне не удаётся покинуть тебя, её, нас и это громадное небо.
Кто бы научил тебя разговаривать по-человечески, чёртов художник.
Рука сжата в кулак, взгляд-стрела. Огонь сухо трещит, целуя время. Слова такие же горячие и рыжие, как эти поцелуи.

Я хочу сказать, извини за то, что и тогда, как сейчас, огонь очага бликами танцевал на её голых плечах. Я почти не помню ту ночь, но прости её целиком, как будто помню. Извини за то, что не был рядом потом, когда срезали цветы для свежей могилы. Извини за лишний бокал шампанского этим вечером – вечер был долгим, а шампанское бесплатным, очередное путешествие в не-здесь, сорвался и уехал. Уехал в Берлин, забыл даже зубную щётку, ей богу, забыл, веришь? А тут, в Берлине, не хочу забывать кое-что важное, понимаешь? Самые долгие ночи и самые светлые дни, кто б, чёрт возьми, научил меня выражаться по-человечески. Чёрт возьми, я что, сказал это вслух?

Отредактировано Federico Loretti (11 января, 2017г. 22:34:30)

+2

9

Что же ты так, содрал загрубевшую шкуру и по живому? Выживали как-то, я в своем замке, никому не нужный король и самодур, ты в своей нескончаемой творческой турбулентности. Ты заново отращивал крылья, я корни. Так почему сейчас?
Не помнишь!
Как бы я хотел. Не помнить.

- Не отдам! Мое шампанское, все мое, ха-ха-ха!
- Рико, держи ее!
- Нет, щекотно! И я все уже выпила!
- А это поправимо, любимая. Сейчас вернем обратно.
- Фу, дурак! Ммм...
- Какие сладкие губы. Да держи же ты, сбежит!
- Она как кошка! Твоя жена царапается. Тише, Джи-Джи, кошечка моя. И я тоже хочу шампанского из губ!
- Ах…
- И правда сладкие. Каро… Не смотри так. Ну прости, я пьян. Перегнул палку?
- Перегнул. Иди сюда, буду наказывать.
- Ммм! Вот это да!
- Мальчики, вы сумасшедшие! И я пьяна! И счастлива! Поцелуйтесь еще!
- Ох...

Помню наше грехопадение. Помню, как сам толкнул ее в твои руки. Искал сомнение в ее глазах, но не находил, мы сходили с ума вместе. Может ли алкоголь так затуманить разум, чтобы разделить супружеское ложе с самым дорогим другом? Чтобы смотреть, как он целует любимую женщину, и не хотеть съездить по физиономии, но вгрызться в жесткий рот самому? Я спрашиваю: сколько вины можно переложить на пьяную голову, чтобы я отпустил себе этот грех?
Помню утро, стыд, не мою руку, защитой обернувшую узкие плечи: “Не жалею”. - “И я”. Мое бешенство, детский сад с хлопаньем дверью. Ревность - она страшнее изгнания из райских кущей, она жаждет крови. Особенно, если не знаешь, кого из двоих ревновать.

Помню положительный результат теста, ребенок, которого не должно было быть. Она была не кошкой, мой дорогой друг, а тигрицей, мне достался град хлестких пощечин за эти слова. Заслужил. Ревность вкладывает в руку ножи - ответные колкости, я на высоте, я достойный сын своего отца, он может мной гордится. Упрямство и бессмысленная гордость Фергиссонов, из поколения в поколения одно и то же. Отец, поссорившись с дедом, помирился перед самой его смертью.
Я успел только ухватить за руку, когда ее везли в родильный покой под пропитанными кровью простынями. Больше ничего не успел. Не уследил. Был слишком занят своей гордостью.
И ты просишь у меня прощения?

Киран хочет встать, выпрямиться во весь рост, облечь поток путаных воспоминаний во фразы понятные и простые, но с ним творится какая-то хрень. Наверное, простыл окончательно: ломит, выкручивает, плохо. Плохо, как не было с семи лет, когда слабый детский организм в первый и последний раз задело мудреной инфекцией. С тех пор почти не болел, с чего бы теперь?
Плохо везде и нигде конкретно, и почему-то слезятся глаза.

- Перестань, извиняться должны были мы оба три года назад. - Говорит он. Выходит грубовато, но, наконец это именно то, что думает. Без недомолвок и расшаркиваний.
- Слишком много воды утекло. Я тоже рад тебе, не думал... Честно говоря, не думал, что увижу тебя в этой гостиной еще раз. Умеешь выбирать подарки, синьор Лоретти. - Он усмехается, трет лицо, с удивлением разглядывая ладонь: мокрая. - Только свой я, пожалуй, отправлю на первый же аукцион и куплю тебе нормальные ботинки. Умирать в дырявых штиблетах, как полагается художнику, будешь не на моем пороге. А цветы хороши. Я был на кладбище. Признаюсь, впервые за все время, с некоторых пор не складываются у меня отношения с богом и всей его атрибутикой. Сакура, да? Реджи была бы счастлива. Я только под колпак переложил, говорят, птицы налетают из Арденского и могут поклевать… могут… твою мать...
Он зажимает широкий рот: от сладковатого запаха тлена желудок сокращается спазмом, не хватало еще проблеваться себе под ноги. Кадры как мухи жужжат в голове. Кладбище, когда хоронили, плачущие женщины, шепоток за спиной: “Хоть бы слезу пустил, подонок.” Руки на плечах, которые оттолкнул. Сейчас бы с удовольствием вцепился.
Что это? Что с ним, ёшкин кот, такое?!

Отредактировано Keeran Ferghisson (17 января, 2017г. 08:07:47)

+2

10

Сквозь изморозь,  которая панцирем покрывала сердце господина Фергиссона, мягко просвечивал огонь той невероятной глубины, какая бывает только у скорби.  Рико тянулся на этот таинственный свет, он глядел в лицо человеку, которого раздирали противоречия, и не подозревал, что сам никогда ещё такого не испытывал. У Рико в груди всегда пламя и вечно не как у людей, а здесь – человечье, живое, голое и беззащитное, можно сломать вот этими вот руками, можно сохранить.
Три года назад.
Три года назад воздух между ними точно так же скрипел жаром из камина, но не было этой пропасти, сквозь которую не протянуть руку. Рико художник, он знает.  Он не раз рисовал эти руки, кольцо на пальце, обнажённая память без перчаток, вены-морские узлы.  Рико видит и не верит: изморозь лопается, льётся огонь. Его обжигает ответом.
Три года назад.
Его поднимает на высоту.
Штиблеты.  Ну кто ж теперь так говорит?
Его низвергает в пропасть.

– Я только под колпак переложил, говорят, птицы налетают из Арденского и могут поклевать… могут… твою мать...
Беззащитная, розовая, как весна, сакура. Ты видел. Это было почти ревностно, по-мальчишечьи – бледные лепестки облетали на ветру. Спасительное «прости», когда спасать уже некого.

Что это? Что с ним, ёшкин кот, такое?!
Каро – тот самый Каро! – зажимает рот рукой, а Рико вызывает себя на дуэль. Он бросается к другу, встряхивает его, как котёнка, а к горлу подкатывает шторм чужих непролитых слёз. Глаза у Кирана мокрые, руки у Рико тёплые, как объятия – Федерико порывисто обнимает, жмётся душой к чужой изломанной душе, острые грани пропарывают суть и выбивают из лёгких воздух. Всё закончилось, всё прошло, – уговаривает Лоретти. Очень крепкие, очень правильные объятия – кольцо-удавка поперёк нездорового нутром тела. Рико ждёт, когда Каро вновь отшатнётся вовнутрь себя – и это, конечно, случается. Рико чувствует, что рад, когда голубая изморозь вновь покрывает сердце друга, потому что сокровенное – это всегда немножко страшно. Даже для альфы. Даже для творца. Даже для старого друга.

***

Утро наступает внезапно. Вместо того, чтобы покровительственно снизойти, сбегает вниз по лесенке от небес прямо под ноги – первые седые лучи ложатся на ковёр, они не имеют ни цвета, ни вкуса, ни запаха. Сонливость – словно песок под веками. Это уже третий стакан виски. А ведь они о чём-то говорили.

Я пришёл на твою землю, чтобы вернуться – на щите или со щитом. Я пришёл, чтобы быть честным. Послушай, никто не виноват. В смысле, конечно, там был каждый – весь, без остатка, потому что в шампанское подмешали безумие, но потом…

Рико машет рукой, такой отчаянный пацанский жест – гори оно всё. В камине уже почти догорело. Виски размягчило и душу и тело. Именно поэтому Лоретти уже в который раз ловит белые пальцы, сжимает в обещание – печать на крови. Они уже не мальчики, чтобы верить вслепую, и жизнь прозрела, старая сука, но Федерико всё равно во что-то верит.
Мои отношения  с богом теперь больше похожи на шутку.
Но кто-то говорил, что сомневаться – это нормально.
– Я тебя не узнаю, – признаётся альфа. На плечи давит десятый сон. – Чёрт, ноктурлабиум не проверили.
Федерико наблюдает, как бледнеет утренний свет, разбиваясь о стенки стакана, антиквариат на каминной полке уже полностью захвачен утром.
– Как насчёт комнаты для гостей?

+1

11

Каро подбрасывает на постели в 1:05 после полудня. Простыни прозрачные от яркого солнца, а из окна тянет морозом и слышно, как соседка кокетничает с разносчиком пиццы.

Одну минуту, как начало второго?! Будильник звонит в шесть утра без вариантов, его часы не ломаются, невозможно!
После ревностной и тщательной проверки, в процессе которой он ощупывает ходики, как больного ребенка, выходит, что будильник звонил. Все в порядке, часы здоровы.
Это он не в порядке. Проспал. В рабочий вторник. Не услышал сигнал подъема, чего не бывало с тех пор…

- Хахаха, а с ананасами у вас есть? - Прилетает с улицы. - Люблю ананасы. Они такие пикантные.

Киран скатывается - босыми пятками на пол, - тянется во весь свой высокий и нескладный рост, сует нос в окно. Со двора прилегающего дома на него с синхронным охренением смотрит соседка и разносчик пиццы, фрау издает нестройный визг “Извращенец!”, и какое ее собачье дело, он всегда спит без одежды. Киран лениво вытягивает руку в неприличном жесте. Странное состояние. Расслаблено-спокойное. Поразительно плевать на эту бабу, открыто изменяющую мужу, но зовущую извращенцем его. На работу - черт, ему действительно плевать, хотя сегодня минимум три встречи с клиентами, на одну из которых уже опоздал. Он даже не забрал в спальню комм, когда ложился, наверняка там пятьсот пропущенных…

Вчера он совсем не думал о делах. Вчера здесь был Федерико. Итальянец стоял перед ним на коленях, молча прощал ему все, что натянутой нитью звенело так долго, все больше оборачиваясь удавкой вокруг шеи. Его артистичные сухие пальцы впивались в плечи, не давая упасть, более глупо и счастливо Киран не чувствовал себя ни разу за пропасть лет. За годы ненависти к себе, безразличия, отрешенности. Что он сделал, этот талантливый мальчик? Как склеил то, что рассыпалось?

Киран морщился, вспоминая, о чем они говорили. Отблески огня на бутылке бальзама для смазки душевных ран, плечо, подставленное вместо всяких слов, тиски живых, все понимающих рук. Слишком понимающих. Живых. Живых!
Вот, что говорили эти руки. Живым не место в могиле. А мертвому… Не место среди живых.
Прости меня, Реджи. Люблю.
Не могу больше терять.

Киран метнулся в ванную, чувствуя странный душевный подъем, наполняющий легкостью. Как новая творческая идея, как успех, как поцелуй. Обычно купальный ритуал занимал время, которому позавидовала бы барышня - хотя бы потому, что фирма начинается с чистой рубашки директора. Ладно, хорошо, он в принципе не разделял мнение о том, что мужчина должен быть чуть ухоженнее обезьяны. Но сегодня все было не так. Часы удивленно отсчитали пять минут и восемнадцать секунд, когда он вернулся в спальню, затягивая на ходу халат, с резинкой для волос в зубах. Распахнул настежь окно и заорал:

- Осторожнее с пиццей, фрау Зигер, в вашем возрасте физические упражнения опасны для здоровья!

Удивительно, как недостойное солидного человека дурачество подняло настроение.
Где-то в доме валялся коммуникатор, который надо было давно найти, отзвониться, раздать команды, без сомнения, стоящему на ушах офису. Босс не явился на работу! Интересно, они уже проверили морги в надежде отыскать его именно там?

Что на самом деле интересовало вылетевшего в коридор второго этажа Кирана - найдет ли он комнату для гостей пустой. Конечно, Рико давно ушел, ясное дело, это не имело значения. В его духе сейчас трястись в магнитке по дороге из города. Каро бежал, не думая рационально, его несло давно утерянное чувство вдохновения, у которого не было формы, схемы, смыслового наполнения, только желание поделиться с кем-то еще. Оно щекотало горло и искало выход. Оно чуть остыло в дверях гостевой с разворошеной постелью, безо всяких следов присутствия человека.

Сообразив, что высчитывает, сколько времени уйдет на сбор чемодана и кого поставить заместителем, если взять отпуск прямо сейчас, он приложился затылком к стене.
Ты сдурел, герр Фергиссон. Просто сдурел.
Щеки горели румянцем. Солнце било в глаза, не вызывая раздраженного желания задернуть шторы.

Солнце грело потолочные балки, скользило вниз по лестнице, по безупречной кухне, не находя пылинки, чтобы поиграть, и тогда, обнаглев, штурмом брало застывшую в тишине мастерскую. Блестело на масляном полотне без рамы в темном, далеком углу. Женщина на полотне улыбалась солнцу.

Отредактировано Keeran Ferghisson (31 января, 2017г. 01:11:18)

+2


Вы здесь » Неополис » Незавершенные эпизоды » [01 декабря 2016] Небо рваное, небо звездное


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC